Истечение срока действия российско-американского Договора о сокращении стратегических наступательных вооружений 2010 г. подвело символический итог многим десятилетиям соглашений между Москвой и Вашингтоном как базовой рамки стратегической стабильности. Такой подход, заложенный в 1970-х годах и доведенный общими усилиями до близкой к идеальной форме, становится все менее применимым в силу развития технологий военного назначения и их стремительного географического распространения. Традиционная двухсторонняя модель сдерживания уступает место многостороннему соперничеству, где стратегический паритет определяется не только количеством боезарядов, но и попытками доминирования в новых средах противоборства. В этих условиях вопросы разоружения и контроля над вооружениями остаются крайне острыми и требуют поиска новых подходов. 

Какая она — новая архитектура стратегической стабильности? Где проходят границы между стратегическими оборонительными и наступательными системами в цифровую эпоху? Что делать со «слепыми зонами» контроля над вооружениями? И кто теперь является полноценными участниками гонки вооружений?

Современная мировая экономика характеризуется высокой степенью технологичности и ресурсоемкости. В условиях конкуренции особое значение приобретают так называемые «критические материалы» — не только популярные редкоземельные металлы, но также литий, кобальт, кремний и энергоносители. Они становятся фундаментом для технологического суверенитета, дальнейшего экономического роста и безопасности.

При этом стремительное развитие высоких технологий и дата-центров провоцирует взрывной рост потребления воды и энергии, в результате чего эта базовая потребность переходит в категорию стратегического дефицита и встает в один ряд с редкими металлами и полупроводниками как неотъемлемый элемент национального суверенитета. 

Конкуренция за критические материалы сегодня выходит за рамки добывающего сектора и охватывает более широкую систему технологических и энергетических зависимостей, где контроль над сырьём, инфраструктурой генерации и высокотехнологичными производственными цепочками становится ключевым фактором глобального перераспределения влияния.

В рамках секции участникам предлагается обсудить, как в текущих реалиях трансформируется само понятие «критического ресурса»: является ли таковым само сырье, технологии его глубокой переработки или контроль над логистическими коридорами? Можно ли отнести к этой категории продовольствие и воду, и какие активы приобретут этот статус в ближайшей перспективе? Возможно ли создание автономных цепочек поставок в рамках постоянной конфронтации? 

Конфликт на Украине стал не только региональным кризисом, но и симптомом глубокой трансформации всей системы европейской безопасности. Разрушение прежних механизмов контроля над вооружениями, институциональная фрагментация и нарастающая милитаризация создают ситуацию стратегической неопределенности на континенте. Однако европейская безопасность больше не может рассматриваться изолированно. В контексте растущей значимости азиатских и евразийских акторов и усиления трансрегиональных связей кризис в Европе оказывает прямое влияние на Балтийский регион, Южный Кавказ, Центральную Азию, Арктику и Дальний Восток. Санкционная политика, энергетическая перестройка, изменение транспортных маршрутов и военно-политические альянсы формируют новую конфигурацию взаимозависимости. Европейский кризис не замыкается в собственных границах, а встроен в более широкую трансрегиональную динамику. Попытки рассматривать его как автономный узел противоречий игнорируют структурную реальность, заключающуюся в том, что формирование устойчивой архитектуры безопасности в Евразии невозможно без урегулирования в Европе, так же как и европейская безопасность не может быть переосмыслена вне более широкого евразийского контекста.

В рамках секции участникам предлагается обсудить, достижима ли устойчивая модель безопасности в Евразии, пока её ключевые субъекты – Россия и Европа – находятся в состоянии фронтальной конфронтации. Является ли текущий «разрыв» временной аномалией или мы наблюдаем переход от идеи «общеевропейского дома» к новой, более сложной архитектуре общего евразийского пространства? Каким образом региональные игроки в Евразии лавируют между интересами крупнейших держав, пытаясь сохранить баланс в условиях, системного противостояния? И какое оно — будущее европейской безопасности?  

Теория элит остаётся устойчивой концептуальной рамкой, демонстрирующей значительный объяснительный потенциал в анализе политических и социальных процессов. Элиты выступают ключевым элементом политической системы, обеспечивая стабильность, стратегическое целеполагание и институциональную преемственность, но одновременно становятся участниками конкуренции за ресурсы и влияние. Особую значимость приобретает проблема открытости элитных структур: без функционирующих «социальных лифтов» и механизмов ротации элита рискует трансформироваться в замкнутую группу, утрачивающую связь с общественными ожиданиями.

В рамках секции участникам предлагается обсудить, кого сегодня можно отнести к элитам и какими категориями описывать элиты XXI века в условиях цифровизации, глобальных сетей и роста роли экспертного знания. Как формируются элиты и чем различаются каналы и институты их рекрутирования в разных странах? Возникают ли элиты нового типа или наблюдается адаптация и воспроизводство традиционных элитных практик? Как соотносятся элиты и интеллигенция, и сохраняет ли последняя статус самостоятельного носителя влияния? Наконец, каким образом академическая наука может анализировать формальные и неформальные связи элитных групп, не редуцируя их к упрощённым или конспирологическим моделям?